Дмитрий Семченко рассказал о разговорах с Марковым в 2020‑м и детали своего преследования

Дмитрий Семченко. Фото: Face­book

Журналист Дмитрий Семченко из Могилёва, с 2009 года работал на телеканале ОНТ. В 2020 году он возглавлял президентский пул — группу журналистов, освещавших официальные события, связанные с Александром Лукашенко. Поворотным пунктом в его карьере стали президентские выборы 2020 года. Вскоре после них и насильственного разгона протестов журналист уволился из ОНТ, а в сентябре его наказали административным арестом за участие в протестном марше.

В конце 2022 года Семченко снова задержали и после двух сроков по 15 суток предъявили обвинение по 130 статье Уголовного кодекса (разжигание вражды).

В марте 2023 года Дмитрию присудили 3 года заключения. Вышел на свободу он в июле 2025 года, полностью отбыв срок. Через два месяца вместе с женой уехал из страны.

Что говорил Маркову в 2020‑м

Семченко рассказал в подкасте, что его решение уволиться вызревало давно и не стало сюрпризом для руководства. Конфликты в редакции начались ещё в начале лета 2020 года. На закрытых совещаниях с участием руководителя канала Марата Маркова журналист выступал против выбранной пропагандистской линии.

Семченко вспоминает, как пытался донести, что государственные СМИ своей ложью только злят людей:

«Я собирал даже какие-то совещания с пулом, с руководством телеканала. И пытался донести, как, что нужно делать. Мы были несогласны все, кто там был на тот момент.

(…) Я говорил, что этой ложью вы злите людей, что нам сейчас нужен национальный диалог, нам нужно давать людям высказаться, что-то обещать людям, делать какую-то карту дорожную так называемую, чтобы люди знали, что будет».

Семченко вспоминает, что когда к «делу Белгазпромбанка» в середине июня 2020‑го присоединили полторы сотни картин из корпоративной коллекции банка, он пытался донести тогдашнему руководителю ОНТ Марату Маркову абсурдность дела:

«Я говорю: ну зачем это делать? Люди же смеются, не верят нам. Ну, и мне говорят: «Дмитрий, ты же не делаешь это». Я говорю: «Ну так делают другие». Они делают это, а я работаю вместе с ними. И никто не будет говорить, что там он делал, ты там работаешь — ты говно. Никто там не разбирается, что ты там делал конкретно. Ты это сделал или не ты».

Однако как утверждает журналист, в ответ он слышал только советы «не нагнетать».

Окончательной точкой, по словам Семченко, стала первая кровь на улицах. «Я говорил заранее всем журналистам: если кто-то вот сейчас погибнет, хоть один человек (…), кровь прольется, то меня здесь не будет. Как бы там ни было, я буду уходить».

Как разговаривал с силовиком про репрессии

Семченко вспоминает, как во время его нахождения в изоляторе в сентябре 2020 года к нему пришёл начальник Главного управления уголовного розыска. Силовик, ссылаясь на приказ сверху, требовал найти, «кого вот так изнасиловали дубинкой, потому что вы сказали [в интервью Собчак], что так было».

Выйдя после административного ареста, Семченко через адвокатов и журналистов нашел пострадавшего, которого забирали с Окрестина со страшными травмами после изнасилования в автозаке дубинкой. Вместе с адвокатом потерпевшего Семченко пришел на встречу в МВД.

«С ним у нас такой «круглый стол» был. И мы там разговаривали. (…) [Адвокат] эти документы положила на стол. Сказала: «Вот его задержали там-то и там-то, привезли на Окрестина, с Окрестина его уже забрали в реанимацию. То есть он нигде не мог получить вот эти травмы». (…)

А он говорит: «А он не мог заранее получить эти травмы?» Она говорит: «Три разрыва прямой кишки. Три разрыва. Человек инвалид на всю жизнь».

Марина Золотова: Возможно, в этом и был замысел — чтобы пострадали люди, которые не имели никакого отношения к редакции

Семченко рассказал, что сам приводил примеры насилия над участниками протестов. По его словам, пострадавшие готовы были дать показания.

«Он говорит: «А что я должен сделать? Приехать на базу ОМОН и сказать: «Ты, ты, ты арестован»?» Я говорю: «Ну, если это закон, и если вы офицер, то вы должны действовать по закону. Если это не по закону сделано, если человек получает травму уже после задержания, когда он сопротивления не оказывает».

Он говорит: «Да, это не по закону». Я говорю: «Ну так почему вы не делаете то, что должны делать?» Он говорит: «Ну, они тогда не будут протесты разгонять».

Детали уголовного дела

Как рассказывает Дмитрий, уголовное дело против него было построено на трех постах в социальных сетях: возмущение действиями Николая Карпенкова в кафе «O’Petit», где силовик разбил дубинкой витрину, пост памяти Романа Бондаренко и осуждение российского вторжения в Украину.

Интересно, что Комитет судебных экспертиз после лингвистических и психологических проверок не нашёл в его словах состава преступления.

«Они написали, что нет призывов, нет оскорблений конкретно сотрудников и нет выделения какой-либо конкретной группы. Текст носит критикующий характер, но не несёт состава преступления в уголовном характере.

И следователь, который пришёл ко мне, говорит: «Дмитрий, я пришёл к своему руководству, говорю, что вот пришла экспертиза по Семченко, одна, вторая, третья, четвёртая и так далее. И ни одна не даёт основания, чтобы до суда это дело доводить». Ему сказали: «Всё будет хорошо. Доводи до суда. Мы тебе дадим новую экспертизу, мы тебе дадим какую-то справку, там всё будет».

В результате в материалах появилось заключение от анонимного эксперта, который написал всё, что требовалось для обвинения в «разжигании вражды» к силовикам.

Почему пришлось уехать

Отвечая на вопрос, были ли у него мысли остаться после освобождения в Беларуси, Дмитрий объясняет, что на выходе из колонии он оказался в ситуации «гражданской смерти».

Включение в список террористов заблокировало ему доступ к элементарным услугам. Он не мог открыть банковский счёт или даже оформить сим-карту.

Журналист вспоминает, как пытался оформить страховку, чтобы получить визу:

«Тётечка взяла мой паспорт, вбивает и куда-то побежала звонить. А у неё высветилось на экране монитора, что этот человек является террористом, немедленно обратитесь в службу охраны. Она побежала кому-то звонить, спрашивать, что ей вообще делать. И говорит: «Я не могу на вас оформить ничего, вообще ничего».

Бывший журналист подчёркивает, что после ухода из ОНТ он не стремился вернуться в профессию и успешно работал пиар-директором в частном бизнесе. Но после заключения ситуация изменилась, его «лишили возможности вообще даже думать о том, как кормить семью».